История о парне и мяснике

По городу бытовала легенда о мяснике, торгующим человечиной под видом обычного говяжьего мяса.

И одному парню эта легенда была давно известна, но поздно возвращаясь домой по безлюдной улице, он забыл о ней.

Вдруг он увидел открытый магазин в столь поздний час. И решил зайти.

Это был самый обычный магазин, каких тысячи. Парень купил несколько тефтелей, чтобы съесть их дома. Продавец был вежлив и положил 6 тефтелей в картонную коробочку.

Ничего не подозревая, он пошел домой. Было очень темно, и лишь редкие фонари освещали узенькую дорогу.

Вдруг ему показалось, что кто-то идет за ним. Парень дошел до фонаря, оглянулся — никого… Тут он вспомнил о мяснике и ухмыльнулся, что подумал о детской пугалке.

Парень решил взглянуть на тефтели, чтобы успокоиться; поднял крышку и увидел, что там лежит 5 тефтелей. Подумав, что продавец ошибся и возвращаться уже поздно, он закрыл крышку и продолжил путь.

Дальше чувство преследования охватило его вновь, паника нарастала, и услышав шорох, юнец бросился бежать изо всех ног.

Добежав до следующего фонаря и отдышавшись, он решил заесть волнение, открыл крышку коробки… А там 4 тефтели! Он в шоке закрыл коробку и открыл её вновь! В ней осталась только одна!

Но глянув на крышку коробки, он увидел, что все тефтели просто прилипли к крышке. После этого случая парень прожил долгую и счастливую жизнь.

Но когда его хоронили, тело пропало из гроба.

…Его нашли позже прилипшим к крышке.

Владимир Моденов
Тимофей Галамага
Декабрь, 2013 г.

Там же я

Он был довольно хорош собой. Вьющиеся нескончаемыми кольцами русые волосы, а под ними яркие, буквально пылающие искорками серо-голубые глаза и вечно играющая улыбка рождали ангельское лицо, которое действовало на девушек дьявольски убийственно. Собственно, это лицо дополняло еще лучше сложенное тело — высокое и поджарое.
Одного даже мужского взгляда хватало, чтобы понять — природа сделала для него максимум того, что могла.
Возможно, это и сыграло с ним злую шутку – став уже совсем взрослым парнем, он почему-то так и не привык дорожить людьми. Нет, привязываться к девушкам у него вполне получалось. Даже влюбляться. Кажется, на ночь. А, может, и на две. Другое дело, действительно почувствовать, что именно без этого человека он отныне никогда и ни за что не уживется – не мог. Не было в жизни самодовольного парня таких ситуаций, когда кто-то уходил от него сам, по собственной воле. Кажется, всегда это была его собственная инициатива. Или добровольное обоюдное решение.
Он любил фотографироваться. В прочем, как и фотографировать других людей: в кадре он чувствовал, как и что в нем должно быть. Поговаривали даже, что фотограф от Бога. Эти слова ему льстили и подстегивали на новые свершения: конкурсы, подарки, медали. Хорошая работа в элитном издательстве. Самооценка и стоимость его внимания взлетели до небес. В свои двадцать с небольшим – уже понял, к чему нужно стремиться в этой жизни, и эта позиция его еще ни разу, как он сам видел, не подвела. Не лучшая ли награда для собственного самоутверждения?
Проблемы не для него, дети не для него, семья не для него, любовь – она тоже не для него. Даже любовь Вики – единственной девушки в его жизни, к которой он вдруг что-то там начал чувствовать после рекордного месяца встреч – в конце-концов оказалась не нужна. Это было самое драматичное в его жизни: наблюдать, как девушка из-за него попадает в больницу с нервным срывом. Что о нем теперь подумают другие?..
Одиночество… Оно такое ласковое, такое родное для него, приходящее только тогда, когда нужно: пока не надоест. Он боялся любить по-настоящему. Переживал, конечно – почему так? Вдруг за великим самоутверждением скрыт трус? Но, кажется, он уже свыкся с этим. Любовь, когда хотел, он заказывал как пиццу. С той лишь разницей, что за пиццу он платил деньги, а любовь доставалась совершенно бесплатно. Многие, наоборот, готовы были платить ему.
В один из подобных одиноких вечеров, когда никто на свете не был ему нужен, парень усаживался в офисе напротив большого монитора и листал свои фотографии. Медленно, останавливаясь на каждой, воспроизводя в памяти историю ее создания в мельчайших подробностях, смакуя каждый пиксель, видя перед собой каждый использованный фильтр в Фотошопе… Он поистине наслаждался этим моментом. Самооценка и гордыня ликовали, мир аплодировал, работы искрились красками.

***

Вот и в этот раз палец медленно покручивал колесико компьютерной мышки.
Второй час на экране мелькали фотографии с его участием. В основном, студийные сессии и автопортреты разных лет. От кадра к кадру летели дни, месяцы, годы. В порывах сладостного нарциссизма он не сразу заметил, как что-то едва заметно укалывало его в области лица, но когда папка, охватывающая сразу 5 лет его беззаботной жизни, пролистала последний кадр, боль стала достаточно сильной.
«Здесь просто невыносимо жарко!» — подумал парень, отправляясь за водой. В середине декабря это казалось ему несколько странным, но… Не таким странным, как то, что он увидел в зеркале около кухни чуть позже. Стакан с водой выскользнул из его рук.
В отражении зеркала на него смотрел взрослый мужчина. Некогда ясный взгляд разъела начинающаяся катаракта, а к кудрям подселились две толстых залысины по вискам. На лбу ожили три глубоких морщины. Осознание того, что это ОН, пришло не сразу. Поначалу вообще ничего не пришло – пустота сменялась недоразумением, и наоборот. Он впервые в жизни потерял дар речи. Собственно, и говорить что-то в тот момент было некому.
Придя в себя, он кинулся к другому зеркалу, расположенному в туалетной комнате, но и в нем отразился всё тот же, только еще более испуганный мужчина лет пятидесяти, коротко и часто дышащий, с отчаянными блестками слез в помутневших глазах.
Там, в его офисном кабинете, у злосчастного компьютера, где всё началось, на мониторе еще высвечивалась последняя фотография папки, сделанная всего месяцем назад. С нее на мир смотрел некогда молодой и красивый фотограф. Дрожащими пальцами он закрыл приложение и начал просматривать другие снимки: вот Лиза, вот Катя, Олеся, Сабина – всё это для их портфолио, как и должно быть… Но очередной взгляд в отражение планшета подтверждал то же страшное дряблое лицо.
Когда девушки закончились, последовала его еще не отредактированная папка. Обычный дежурный фото-сет для журнала и… Снова это покалывание. Только теперь почти нестерпимое. Каждое движение пальца по колесу мыши и смена кадра с его участием рождало всё более невыносимую боль. В панике он перестал обращать внимание на нее и снова и снова, снова и снова, снова и снова всматривался в свои фотографии, подобно страдающему Нарциссу, обреченному влюбиться в собственное отражение в воде озера. Когда на морщинистую ладонь, судорожно сдерживающую мышку, закапала кровь, он вдруг остановился. Поняв, что сил больше не осталось, немощный старик рухнул на пол.
«Как это символично: заставить фотографа страдать от собственных фотографий» — прошептала Вика. Подойдя ближе, она уткнулась носиком своей туфельки его носа. «Только я пошла еще дальше: я заставила тебя страдать от тебя самого, от твоей красоты. Впрочем, всё, что осталось от нее – эти паршивые фотографии. Они никогда мне не нравились».
Она потянулась к системному блоку, чтобы выдернуть провод внешнего жесткого диска, на котором фотограф хранил все свои работы последних лет. А у него не было сил сказать «нет», хотя всеми клетками своего тела изнывал сейчас только этим словом, был готов встать и разорвать девушку в клочья, лишь бы спасти своих деток – эти фотографии… Но все мучения внутри него Вика услышала только тихим пустым сопением.
«Я сожгу диск, родной мой. Как ты когда-то сжег моё сердце» — продолжила она озвучивать свои планы, подходя к маленькому искрящемуся камину в стене кабинета. «Ты мог бы умереть, но нет: ты еще поживешь пока. Пару лет – ровно столько, сколько отведет тебе природа. Ты будешь доживать свой век в забвении, каждую минуту думая о том, что ты и только ты сам виноват во всем случившемся».
Фотограф приподнял голову; кажется, для этого движения он свернул все горы Земли одновременно, но смог-таки разглядеть лицо Вики. Молодое, красивое, светлое… Сексуальное. Как и в последний раз, после их ссоры. Только слез в ее глазах сейчас не было. Всё как-то поменялось с точностью до наоборот.
«Не делай этого, родная, не делай, там вся моя жизнь, там же весь я…» — кряхтел он не опуская головы. «Там же я, Вика, там я…».
«Поздно, милый, ты опоздал ровно на год». После этих слов огонь в камине сверкнул ядовитым пламенем, сжигая только что брошенный диск.
«ТАМ ЖЕ Я! ТАМ ЖЕ Я, Я, Я!».

***

«Мама! Мамочка!» — крикнул парень и вскочил из-за стола, судорожно озираясь по сторонам. Стул медленно откатился к стене, возле которой во всю дымил камин. Он подбежал к зеркалу и увидел в нем то, чему еще никогда так сильно не радовался: своё нормальное отражение. Привычное, молодое, ангельское лицо, правда, заспанное и потертое. Но своё!
Обернувшись, он посмотрел на догорающий камин и увидел в нем затлевший кусок бесформенной пластмассы, но почему-то сильно этому не удивился и даже не расстроился.
«Заново нафотографирую. Главное, ведь, не они, главное – это я».

© Copyright: Владимир Моденов, 2013
Свидетельство о публикации № 213111400008

Один талант

Лицейская драма в двух актах

Действующие лица:

Лирит — поэт, прирожденный, молодой талант, самородок;
Муза — девушка поэта и его муза;
Люций — мнимый друг Лирита, бездарный поэт;
Овод — старый редактор газеты;
Автор — человек за сценой, произносимый вслух все мысли поэта Лирита (где указано в тексте);
Массовка — толпа людей на балу.

АКТ ПЕРВЫЙ
Дорога в бездну

Действие I
(Лирит, Муза)

Тусклый свет. Стул. На стуле сидит Лирит и пишет стих. За сценой автор диктует мысли поэта.
Стих стопорится, но тут появляется Муза, и Лирит продолжает писать своё творение. Муза кружится по сцене, поэт заканчивает писать; свет гаснет.

Действие II
(Лирит, Муза, Овод, Люций)

Свет включается; офис, стол. Овод читает стих поэта и восхищается.

Овод: Гениально! Какие рифмы! Какая полнота строки! Голосистые стихи! Лермонтов, Пушкин… Их великий путь скоро станет твоим путем.
Овод и Лирит замирают в дружеском рукопожатии.
Рядом с Оводом сидит Люций (его мысли никто из играющих больше не слышит).
Люций (обращаясь как бы к Лириту): Да, гений. Спору нет. Но чем я хуже? Многие годы старания, усердия и кропотливой работы над стихами летят в бесконечность. (Обращаясь к Оводу): Уже в который раз он не видит моих стихов, не хочет замечать их гениальность… Он восхваляет другого! Как он смеет… Это богохульство. Путем Лермонтова, Пушкина… Бездарность!!! ( нагло бросая листы со стихами, резко уходит. Диалог Овода и Лирита продолжается).
Овод: Нет, голубчик, ты не должен просить меня публиковать тебя… Это я прошу… Дай мне возможность отразить всю силу твоей Музы на листах своей газеты.
Лирит (мысли): Как я польщен… Я всё ж замечен. А может он блефует? Многие меня не знали… И тут такое. Я не верю во всё происходящее…
Овод: Сегодня в моём доме званный ужин. Будет вся интеллигенция, почитаемые люди. Я бы очень хотел тебя с ними познакомить.
Муза: Какая честь, ты приглашен! А ты считал себя бездарным, но сегодня вечером ты будешь в центре внимания самых уважаемых людей. Они полюбят тебя. Главное – не бойся. Сохрани своё достоинство, а главное – особую мысль в твоих стихах, которая заставить их сердца биться чаще… Поражай…
Лирит (мысли): Как ты пророчишь, так оно и будет.

Действие III
(Лирит, Овод, Люций, Массовка)

Овод: Такой прекрасный вечер, господа! Благодарю, что нашли время и пришли ко мне! Я давно хотел вас видеть в одной компании! Пожалуй, хватит длинных и бессмысленных речей. Пусть бал считается открытым!
Лирит ходит по сцене, по среди толпы, и о чём-то думает. В углу стоят Овод и Люций.
Овод: Мой друг, Вы видели талант? Таких талантов мало на планете (оба смотрят на Лирита).
Люций (с насмешкой): Да, хм, талант. Вы присмотритесь: а может, новизна, пришедшая к нам с Дальнего востока?
Овод: Да ладно Вам; он молодой поэт, но так … !!! не пишут даже ветераны…
Люций: Вы, друг мой, увеличить рады его труды в чужих глазах. Вы посмотрите: наши ветераны намного лучше могут написать.
Овод: В вас зависть говорит, мой друг!
Люций: Да мне завидовать ему… (с ухмылкой смотрит на поэта). Невозможно… Абсурд.
Овод: Давайте, лучше я Вас познакомлю!.. (ищет взглядом среди толпы Лирита; находя, подзывает рукой к себе).

Действие IV
(Лирит, Муза, Овод, Люций)

Овод: (подзывая Лирита): Приветствую Вас, молодой талант. Вот это Люций, прекрасный автор. А это Лирит. Я надеюсь, (смотрит искоса на Люция) вы всё же станете хорошими друзьями.
Люций и Лирит пожимают руки. Овод покидает сцену.
Люций: Мой друг, я слышал Вы талант… Или Овод склонен к преувеличенью?..
Муза (появляется из толпы): Не сомневайтесь, он талант бесспорный. Его стихи как песня в тишине. И в этой серой массе один лучом от солнца он блестит.
Люций: Под серой массой Вы поздразумели нас?! Так почему же объясните.
Муза (стихами): Алкоголь, наркотики, плотская страсть… Вот это движет Вашим вдохно­веньем. А он парит, мечтая не упасть… Оставьте в глубине свои сомненья.
Муза уходит; Люций обращается к Лириту.
Люций: Да, странный контингент. Не смыслит ничего в талантах… Но Вы же Лирит, Вы интеллигент! И знаете, что допинг в этом деле важен. Здесь душно, друг мой, выйдем на балкон.

Действие V
(Лирит, Люций)

Люций: Коль стать решили Вы поэтом, сквозь допинг все должны пройти. Берите, друг, я угощаю (протягивает косячок).
Лирит отворачивается и стоит в раздумьях.
Люций: Ну, что Вы, друг, берите! Берите!! Или обидеть Вы меня хотите?..
Лицо Люция становится хмурым.
Люций: Ах так!
Лирит (мысли): Брать или не брать… У них свои причуды здесь. Так засмеют же… Того и боле, расскажет Оводу, а тот в обиде будет на меня… По слухам, он и сам побаловать любитель. Брать так брать. (Выхватывает сигарету у Люция).
Люций: Позвольте, я Вас обслужу… (Протягивает зажигалку).

Действие VI
(Лирит, Муза, Овод, Люций)

Лирит не заметил как пламя поднеслось к сигарете. Он тяжело закашлял.
Лирит (мысли): Куда Вы мысли… Что со мной творится? Весь мир плывет. Душа парит как птица. Я вижу мрак, беспечность дна… Из чувств – улыбка лишь одна.
Люций: Я вижу друг, Вы обкурились! Как Вы могли, в такой приём!!! Поэт во всём знать должен меру!
Люций уходит, Лирит остается на балконе наедине с собой, сохраняя беспечную улыбку на лице.
Люций возвращается в большой зал и резко запрыгивает на стол, громко выкрикивая в толпу…
Люций: Смотрите, люди: боль и блажь… Куда уходит мир морали? Наш гений, музы верный страж стоит, обкуренный, в печали! (Обращаясь к Лириту): Ну, прочитай нам что-нибудь! Своей бездушной жизни тени… Дай нам постигнуть мыслей суть… (молчание, затем медленным, прерывистым безнадежным голосом продолжает): Твой мозг зачах уже от лени…
Овод (вырываясь из толпы): Да что пристал к нему: не видишь, он в раздумьях! У молодых поэтов так душа тонка. А ты устарел и уж давно бездарен, признай это, признай!..
Люций (с глубочайшим презрением): Вы… критики! Осколки серой массы! А ты за жизнь свою и рифмы не черкнул… Сидеть и думать Вы всегда горазды… А от твоих заметок мир давно уснул.
(Уходит и хлопает дверями).
Муза, вырываясь из толпы, выбегает к Лириту.
Муза: Что ты наделал, ты теперь в цепях… И рифма от земли не оторвется. Пойми, ты жизнь свою погубишь! На чести на твоей пятно…
В смутном сознании поэт мыслит.
Лирит: Да кто из нас поэт, скажи на милость… Здесь я, позвольте, гений слов. И я согласен с Люцием, с поэтом. Вы… Вы создания серых дураков. Я ухожу. Прощайте, господа.
Муза: Постой, поэт! Ведь ты безумен!
Муза хватает Лирита за руку и останавливает его. Поэт разворачивается и в агонии даёт Музе пощечину, после чего спешно покидает сцену.

АКТ ВТОРОЙ
Бездна

Действие I
(Лирит, Овод)

Овод: Да, друг, вчера вы нарубили дров. Народ ушел в печали. А Люций… Просто он таков. Себя давно он богом мнит. Уволил проходимца…
Лирит (мысли): Да… Бедный друг… Мне жаль таланта. Погибает… Ему помочь я был бы рад, но только чем…
Овод: Итак, вернемся к делу. Вот заказ (протягивает бумаги, лежащие на столе). До пятницы, прошу вас, напишите.
Лирит (мысли): До пятницы?!! Конечно напишу! Ведь я… (гордо поднимает над головой руку, но вспомнив прошлые события, быстро опускает ее и меняя интонацию мысли, скромно договаривает): Я… я не плохой поэт!

Действие II
(Лирит, Люций)

Лирит дома, сидит на стуле.
Лирит (мысли): Итак, заказ. Мой первый в жизни. Война… Война… Что я знаю про Вторую Мировую… Хм… Остановился пульс. Оцепенело сердце…. Сердце, сердце… Какую рифму бы на сердце…
Лирит судорожно ходит по комнате. На его лице – отчаяние.
Лирит (мысли): Как я… Не могу придумать даже рифму… Так… Муза!! Зо-о-олотце моё…
Музы нет. Лирит в возмущении, недоумении. Стук в дверь. Появляется Люций в очень плохом состоянии.
Люций: Простите, друг, я столь незваный гость… Но я подавлен. Некуда податься. А вы… Столь чистый мыслью поэт, надеюсь, принять меня готов.
Лирит: Конечно, друг, я понимаю Вас. Ну, что же, проходите, не стойте у двери.
Люций: Простите, друг, коль я вчера грубил, поймите правильно, я был в отчаянии, и этим Вас обидел… Но почему же Вы всегда молчите?..
Лирит: Поймите, я всегда в раздумьях… Но скорбь моя сегодня велика. У Вас, учитель, я спрошу совета: что делать, коль не пишется строка?..
Люций (оживленно и лукаво): Мне кажется, вчера мы говорили… Про важность допинга, и здесь как раз уместно это применение. Ведь вспомните, что Вы вчера стихами слагали речь свою… в агонии письма…
Лирит (мысль): Но допинг… Где его достать?..
Люций: И далеко же Вам ходить не надо. Таланту надо помогать… (и протягивает сигарету).
Лирит смело берет и прикуривает.
Люций: А как покурите, попробуйте чиркнуть хоть пару строк… Узнаете отличие от Музы…
Лирит докуривает.
Лирит (мысль): Теперь заказ… На чём же я остановился… Остановился пульс. Оцепенело сердце……… Открыта настежь в ад мне дверца!
Лирит завершает стих в агонии…
Люций: Мой друг… Вы слышали несправедливость: меня уволил пакостный старик. Поможете восстановить справедливость?..
Лирит: Да я бы рад помочь… Но чем?!
Люций: Отдайте друг мне ваш заказ… А следующий себе возьмёте.
Лирит (мысль): Конечно, как я сам не понял. Пускай он мой заказ возьмёт, а я и в следующем блеснуть смогу… (теперь говорит Люцию): Возьмите, друг, мне ничего не жаль. Но Вы меня снабдите сладким вдохновеньем…
Люций: (радостно пожимает руку). Я доброты щедрее не встречал, чем Ваша доброта! (Отдает весь портсигар). Возьмите всё!
Люций берет стих и уходит.

Действие III
(Лирит, Муза)

Лирит закуривает в одиночестве. Одну… Вторую… Следующую… Снова и снова. Вдруг сердце обрывается… Взгляд замирает…
Муза (появляется из-за кулис): Любимый! Что ты гибнешь в одиночестве… И едкий дым сгубил талант…
Лирит: Прости… Я слеп был и не слушал. Звездною павшей я потушен. Не ляжет больше та строка… Немеет белая рука. И мысли, и чувства… Канул в бездну.
Всё…

Действие IV
(Овод, Люций)

Люцию восхищенно рукоплещет огромный зал. Овод с восторгом на лице пожимает поэту руку и вручает литературную премию.
Овод: Гениальный! Гениальный поэт! И как я мог сомнениям поддаться! Мне стыдно, что не признал я гения в тебе…
Люций: Не стоит извиняться, вы не виноваты. Литература – труд, который требует терпения. Никто еще легко не пробивался… Но смог я… Достоин уваженья!
Овод: Так-то оно так… Но скажите, что же стало с тем талантом? С Лиритом, — с ним знакомились недавно… Надеюсь, не забыли?..
Люций: Я признаться, и забыл его уже… Говорят, что очень плох. Бездарен стал совсем – и строки сложить не может… Говорил же Вам… Ничего хорошего не вышло из него… (переводит тему): Разрешите, друг мой, мне откланяться. Зрители меня заждались уже совсем…
Люций спешно разворачивается и покидает сцену, оставляя Овода наедине с собственными мыслями. После небольшой паузы опускается

ЗАНАВЕС.

Авторы позволили себе напомнить читателю о том,
что в 2005 году этот спектакль с успехом прошел
в лицее города Зарафшана (Узбекистан), где они и учились.

Так,
Люция сыграл Сергей Колесников,
Лирита – Владимир Моденов,
Овода – Александр Шарипов,
Музой была Наталья Мартыненко,
а в массовку были приглашены ребята из групп.

2005 год.

Бог не знает о тебе

Перепечатано с последних двух страниц дневника Елизаветы Б*********.
Текст озаглавлен автором.

— Как твое имя?
— Лиза.
— Лиза, скажи, пожалуйста, зачем ты пришла сюда?
— Мне интересно…
— …интересно…
— …интересно знать, что будет ТАМ. Что ждет меня ТАМ, далеко.
— Хотела бы знать свое будущее?
— Да.
— Дай мне руку.
— Протягиваю руку.
— Прости?
— Я протянула вам свою правую руку.
— Зачем ты говоришь это вслух?
— Мне так легче. Я всегда озвучиваю свои действия.
— Всегда?
— Что бы я ни делала. Чувства, эмоции, движения. Мне так проще контролировать себя. Иногда я не ощущаю себя в этом мире.
— Где же ты себя ощущаешь?
— На далекой планете А*****. Там тепло и уютно. Но сны мне не снятся.
— Никогда?
— Последние 5 лет.
— Ясно, Лиза. Дай мне, пожалуйста, вторую руку.
— Протягиваю левую руку.

*** ***

— Прошло уже 7 минут, а вы не проронили ни слова. Что-то очень плохое ждет меня?
— Я должна записать то, что вижу. Ничего не говори…
— Простите.

*** ***

— Пару лет назад, Лиза, когда тебе было лет 16-17, ты испытывала что-нибудь такое, что не давало тебе покоя? Может быть, душевные переживания, страх, разлука с близким человеком?
— Я не любила еще. Никогда.
— Обращаю внимание: тебя задевает тема любви. Именно с этого чувства ты начала свое предложение, хотя я не имела в виду только его. Вообще, не обязательно это должна быть любовь. Переживания, вызванные другими неудачами, например, в делах, собственной неудовлетворенностью…
— Я не думаю.
— Может, ты просто забыла? Не можешь вспомнить?
— Значит, эти переживания были не столь тяжелыми и роковыми для меня. Иначе я сразу вспомнила бы.
— Разумно.
— Смотрю вам в глаза, пытаюсь прочитать ответ… Найти ключ, но…
— Лиза, послушай. Я вижу, что твоя энергия – очень светлая. Ты очень добрый человек. И творческий. Я вижу у тебя в руках кисть.
— Я пишу с шести лет. Из простого увлечения это превратилось в дело всей моей жизни.
— Вот как… Интересно. Лиза, только скажи мне: зачем ты это делаешь?
— Я не поняла вашего вопроса.
— Просто ответь мне: зачем ты пишешь свои картины?
— В шоке. Не ожидала столь бестактного вопроса. Я пишу, потому что в этом – вся моя душа, смысл моего бытия и единственная пока радость в жизни.
— Я задала тебе этот вопрос не просто так, Лиза. Я хочу, чтобы ты, прежде всего, самой себе ответила, для чего ты это делаешь.
— Я ответила.
— Сколько людей знают о тебе в городе?
— Думаю, только учитель в художественном кружке, но он давно…
— В художественном кружке? Лиза, ты серьезно?
— Вполне.
— Ты не привыкла общаться с людьми, так?
— Они слишком другие, слишком непонятные для меня. Мне бывает страшно в окружении людей.
*** ***

— Я сижу у вас уже почти час. Толком о себе так и не узнала ровным счетом ничего.
— А что, что ты хочешь знать о себе, о своей жизни, если ты не живешь даже!
— Не поняла.
— Нельзя увидеть будущего, если нет настоящего, понимаешь? Ты железная. Ровная стальная речь и никакой мимики. Внутри тебя что-нибудь есть? Нет, я полагаю, ровно так же, как и нет никаких чувств; ты боишься лишний раз что-нибудь предпринять или начать действовать. А все из-за сильно запущенной социофобии, но это не твой путь, Лиза, это не твой путь…
— Знаете, я всё же считаю, что…
— Голосок дрогнул, да? А я сейчас не вижу в тебе жизни! Ты закрываешься в своем собственном мирке, в котором тебе так хорошо, где нет плохих и завистливых; нет тех, кто каким-либо образом может быть тебе неприятен… Есть лишь ты и твои картины. У тебя действительно светлая энергетика, но ты не развиваешь, а прячешь, губишь ее в собственных же сомнениях, которые страшно боишься показать кому-либо, даже мне. Врешь сама себе, и больше никому.
— Прекратите.
— Ты состоишь в одном Богом забытом худкружке города, так? Кто и что о тебе знает? Никто о тебе не знает!
— Прекратите, пожалуйста…
— И через много-много лет никто не скажет о тебе ни слова. Никто о тебе не вспомнит – придут другие; и пусть они будут не столь талантливы и горды, но уж точно окажутся более пробивными. И поэтому они своего добьются. Знаешь, что Лиза? Нужно менять свой характер.
— Да прекратите же!
— Ты молишься? Часто просишь что-нибудь у Бога? Это помогло бы, очень помогло тебе. Но знай, Лиза, что он тебя совсем не слышит. Совсем не слышит, потому что привык слушать и помогать только тем, кто очень этого хочет. А ты не хочешь, судя по всему. Бог даже не знает о тебе! И никогда не узнает, если ты…
— Замолчи, сука!!!

*** ***

Убегаю. В слезах. Дура, какая же я дура… Зачем же я согласилась к ней идти! Кто она такая, чтобы говорить мне такое? Ненавижу, когда указывают, что мне нужно делать…
Я великая художница. Я докажу это им всем.
*** ***

— Вы слышали, Света? Эта новость потрясла весь наш городок.
— Нет, что случилось?
— Я думаю, вам будет интересно прочесть эту статью. Она о той девочке, что, кажется, посещала вас не так давно. Третья колонка, сверху.
— Где? Это? Вот здесь? Так… Точно! Я вспомнила ее. Гадала ей, недели две назад.
— Читайте…
— …в собственной квартире на С****** улице было обнаружено… мертвой… Елизавета Б********… NN лет… …проживала одна… О Боже, какой ужас, Господи. Так: …рядом с телом на рабочем мольберте девушки находилась картина, которую покойная написала собственной кровью… …предположительно, незадолго до смерти… …скончалась от сильной потери крови… О, какой же кошмар, Господи, Боже мой! Картина, на которой изображены красоты любимого девушкой города Р***, по предварительным данным, уже оценивается экспертами в миллион евро и, скорее всего, будет продана с аукциона в частную коллекцию, т.к. родных и близких у покойной не оказалось…
В руке девушка сжимала окровавленную кисть, видимо, дописывая небо на последнем издыхании. Также рядом с телом была обнаружена записка с текстом, который звучит так:

«НУ ЧТО, ТЕПЕРЬ-ТО БОГ ТОЧНО
ОБО МНЕ УЗНАЕТ.

И ВЫ – ВЫ ТОЖЕ НЕ СКОРО
СМОЖЕТЕ ЗАБЫТЬ».

2010 год.
Редакция — 2013 год.

Назови меня по имени

…Первое, что он почувствовал, когда пришел в себя, было неприятное ощущение холода и сырости, особенно в области спины. Открыв тяжелые сонные веки, он с трудом приподнял голову и огляделся. Почти сразу же мужчина понял, что лежит на сырой, насквозь пропитанной дождевой водой земле посреди густого леса. Сквозь толстенные ветви деревьев едва просачивались слабые тусклые лучи утреннего солнца; их света едва хватало для поддержания тепла в лесу, поэтому здесь было очень холодно, и мужчину одолела ужасная ледяная дрожь, быстро распространив­шаяся по всему телу.
Он попытался встать и с высоты роста среднего человека осмотреть незнакомое место. Да, эта чернеющая глухая чаща казалась мрачной и устрашающе-тихой даже сейчас, в относительно светлое утреннее время. Тотальную тишину вокруг постепенно стали заполнять несильное завывание ветра и колыхающиеся макушки высоченных серых деревьев. Позже на ветках показались жирные черные вороны; кое-где между стволами промелькнул пушистый темно-оранжевый хвост белки. Жизнь лесных обитателей постепенно пробуждалась ото сна, и лишь некоторых из них, наоборот, заканчивалась.
Мужчина устремил напуганный взгляд в первую попавшуюся горизонтальную точку. Ничего… Лишь нескончаемые, бесчисленные ряды однотонных серых стволов деревьев. После внезапно прорезавшегося у него в сознании удивления от всего увиденного, мужчину сразу же посетил неистовой силы страх. Страх перед неизвестностью. Страх перед бессилием. Страх перед самим собой. Как он здесь? Кто он здесь?..
Страх вдруг углубился в сознание, когда он понял, что не помнит, что было вчера. Нет, он не помнит и позавчерашнего дня, и остальных дней на неделе. Как будто бы и не жил. Не существовал.
В голову вдруг врезались страшные мысли. От ощущения собственной беспомощности и чувства нарастающей паники становилось дико не по себе. Он хотел попытаться себя успокоить, внушить, что всё хорошо. И… Понял, что не может, нет, не может назвать себя по имени. Человек… Просто человек без имени и своего «вчера»: пришедший из неоткуда, находящийся в нигде и устремленный, по видимому, в никуда.
Он, как ребенок, потерявший маму, как осиротевший в один миг детеныш животного, поддаваясь лишь призрачному инстинкту самосохранения, встал и побрел дальше, как ему казалось, на свет. Свет просачивался сквозь ветви высоченных дубов, осин и пихт, бил в глаза и дарил какие-то сладостные ощущения… Будто бы указывая мужчине верный путь, он вместе с тем и обнадеживал его где-то в глубине бушующего сознания.
Под ногами громко хрустели опавшие сухие листья и веточки, где-то над головой царствовали по-осеннему холодные порывы ветра и разгоняли с раскачивающихся веток их обитателей – различных лесных пташек. Нет, он ничего этого не замечал, всё это влетало в его уши, но не касалось сознания, оно было занято совсем другими вопросами: где он, кто он, КАК он… И почему… Куда идти, к кому обратиться?
Паспорт! Ну, конечно!
Такая простая, но вместе с тем самая спасительная мысль посетила его только сейчас. Он быстро простучал себя по карманам куртки и брюк: сигареты, зажи­галка… И больше ничего. Ни ключей, ни документов, ни денег… Может быть, его ограбили?
До ближайшего населенного пункта оставалось не много – он уже хорошо слышал доносившиеся откуда-то неподалеку звуки проезжавших мимо машин. Значит, по-близости была дорога, и, как следствие — люди. Но вот даже если он кого-нибудь и встретит, даже если остановит попутку… Ну, что, что он спросит? Какой сегодня день? Какой год? И что это за селение? Довезет ли его водитель, его — «Никого» — до пункта «Несуществуево», куда-нибудь, в «Никуда»?
Это убивало всякие надежды. Но тридцатилетний мужчина, на вид хорошо одетый, и пока еще даже пахнувший каким-то очень вкусным тонким ароматом одеколона, продолжал идти, просекая очередную сотню деревьев леса навстречу мнимому, призрачному спасению где-то ТАМ.
Деревья стали всё реже и реже, вот уже и света стало больше… А вскоре он увидел серый асфальт. Машина, еще одна. Они несутся так быстро; никого вокруг, наверное, не замечают… Вот и его… Не заметили.
Он вышел на дорогу и медленно побрел по ее левой стороне – куда-нибудь, да приведёт. По обе ее стороны – сплошные леса, и больше ничего.
Позади себя он услышал быстро приближающийся грузовик.
— Простите, а до ближайшего населенного пункта сколько?
— Да недалеко, километров десять. Садись, мужик, я довезу.
— Спасибо, дружище.
За сегодняшний день это первое радостное событие, произошедшее с ним. Он уже едет к городу. Шансы есть. Есть…
— А откуда ты, мужик?
— Я… Я оттуда, где мой дом, вероятно…
— Хы, странный ответ. Хотя, сразу видно, что ты далеко не здешний. Один твой парфюм заморский чего, наверное, стоит. Как же ты посреди леса оказался-то? Попутка что ли выбросила?
— Может, и попутка. А может… Я, я не знаю.
— Мужик, а ты это, ты этим делом слишком не злоупотребляй.
— Каким делом?
— Ясно каким: пить меньше надо! Видишь, уже не помнишь, что с тобой было.
— Нет, я не пью!
Не успев договорить эту фразу, он вдруг ясно почувствовал у себя в голове ярко-вспыхнувшую мысль: «А ведь верно: я не пью! Но откуда я это знаю? Неужели, память возвращается?!»
— Вот, мужик, и всё. Приехали. Удачи тебе!
— Спасибо…
Он вышел, проводил мутным, рассеянным взглядом стремительно отдаляющийся грузовик и, развернувшись, устремил свой взор на стоявшие дома. Удивился. Этот водила под словосочетанием «ближайший населенный пункт» имел виду ЭТО…
На него смотрели четыре ветхие, держащиеся на одном честном-честном слове избёнки; огород и тропинка между ними. Рядом в разнобой стояли другие деревенские постройки: избитая трухлявая лавочка, старый колодец – в общем, ничего такого, что могло хоть как-то отдаленно зажечь в его сознании лучик той жизни, тех воспоминаний.
Нет, он здесь никогда не был. Это деревня. Он посмотрел на свои руки и четко осознал, что он не умеет колоть дров, не знает, как и чем кормить домашний скот, никогда не топил русскую печь. Он явно жил в городе. Это не его дом.
— Паша! Пашка! Неужели это ты! – позади себя он вдруг ясно услышал взволнованный женский голос и чьи-то стремительно приближающиеся шаги – Паш, Пашка!..
Мужчина обернулся, и в нем вдруг почти одновременно вспыхнули два чувства: чувство огромной радости и в тоже время ощущение величайшего шока перед всем этим. На него смотрит девушка. Молодая, красивая. Она знает, кто он такой. Она даже назвала его по имени. Он теперь знает, КАК ЕГО ЗОВУТ… И теперь всё будет хорошо!
Но вдруг улыбка исчезает с ее лица; девушка лишь внезапно смутилась, покраснела, виновато опустила светлые глаза и огорченным, разочарованным голосом еле слышно произнесла:
— Ой… Простите, простите меня… Я, кажется, обозналась.
После быстро развернулась и стремительно побежала прочь по тропинке в свою избу, не дождавшись реакции мужчины.
А он так и остался стоять на прежнем месте как вкопанный, и холодный осенний ветерок, гулявший сегодня в здешних местах, продолжал неустанно качать высоченные макушки серых осенних деревьев.
Он снова не знал, как его зовут.

2005 год.
Редакция — 2013 год.

Посторонний

…Он спокойно, со свойственной ему внимательностью и осторожностью всматривался в расположенное напротив здание полицейского участка. Сегодня было очень холодно, крупными хлопьями нескончаемым потоком валил снег, на небе уже вторые сутки сгущались тяжелые серые тучи, и из-за них лучам Солнца не суждено было проникнуть на Землю в достаточном для тепла количестве.
Наверное, правильно говорят, что погода очень сильно влияет на настроение, а иногда даже на самочувствие человека. При такой мерзопакостной погоде, словно само собой разумеющееся, у него пропадало всякое настроение и желание к каким-либо важным делам. Неважно, дома или на работе. Свою лепту во всю эту рутину внесли и метеорологи, выступив по второй программе с не очень приятным сообщением о продлении такой погоды еще как минимум на две недели. И даже сам мистер Сурок Билл ошибся в своих предсказаниях, радостно «заявив» о завершении зимних холодов. Ан нет, не вышло.

Для него работа была всегда на первом месте. Не то, чтоб на семью мужчина наплевал — нет… По одной простой причине: не было, не было у него семьи. К своим солидным сорока годам до сих пор.
Он вполне свыкся с тем, ЧЕМ занимается, ГДЕ и КАК живёт, а еще — как ДОЛГО ему придется жить подобным образом. Он не был счастлив. Несмотря на всю свою благодарность и размеренной жизни, и благосклонной судьбе — он всё-таки не был счастливым человеком. Всё это еще с детства. Там, там корни, там причины, там и лишь там ВСЁ, что берет начало. Сама жизнь начинается с детства. И в детстве рождаются мечты, а затем человек старается воплотить их в реальность; часть из них, может быть, сбывается, часть, увы, нет… И тогда остается только МЕЧТАТЬ дальше. Может, повезет?
Но ему не везло. Нет, не везло. И мечты у него были, как у обычного человека, с детства, но… Увы. И, наверное, именно поэтому он и не был счастлив. Брал лишь то, что давала ему сама жизнь. Занимался таким своеобразным собирательством.
Были у него в жизни и приятные события, как, например, дни рождения его начальника. С ним у него с самого начала сложились самые добрые, светлые отношения (иначе просто не могло и быть). По крайней мере, он так думал, и старался всё для этого делать. Получалось.
Вообще, если говорить прямо, он был человеком хитрым, но вместе с этим очень справедливым, спокойным, высококультурным. Очень любил классику, особенно английскую. И чуть-чуть русскую. Жил один, и поэтому благодаря куче свободного времени и одиночеству он стал заядлым читателем. Читал всё, но, больше всего, именно классику. И всегда, всегда, всегда искал в героях того или иного произведения себя. Ну, хотя бы одни человек на свете ДОЛЖЕН был быть точно таким же, как он. Это было необходимо прежде всего для того, чтобы не без жалости заявить самому себе: бывают же такие люди, и вот они — живут… Но всё никак не находил. Почему-то.
Внутренние проблемы вдруг стали рутинным образом его жизни. Мужчина не заметил, как подошел к этому.

Вот, уже время почти восемь; сейчас по пятой программе начнется «Своя игра» — успеть бы. Хватит глазеть на людей, здания, дышать свежим воздухом; пора, пора идти домой.
А завтра начнется новый день, абсолютно такой же: нудный, серый, неинтересный. И снова он пойдет на работу, а потом снова придет сюда, сядет на старую желтенькую скамеечку и будет снова глядеть на проходящих мимо людей и серое здание полицейского участка.

2005 год.
С новой редакцией — 2013 год.